Raufeisen
лжесобак

Хозяин

Рихард Дольх, оберштурмфюрер? Да кто ж его не знает. На весь батальон ославился как редкостный психопат. Говорили, у него и с родословной нечисто было – Дольх, Мильх, ну, вы поняли. На вид, конечно, не скажешь, обычная гессенская морда, детская немного; но с чего ему, по-вашему, тогда так крышу рвало?.. И ведь какой бы номер ни выкинул, всё с рук сходило; видать, заступник был где надо. Про это лучше гауптштурмфюрера спросить, Франца Визе. Да, жив, курилка, допёрдывает своё в доме-интернате под Мюнхеном, ага, в том самом, спасибо Гудрун-куколке за нашу спокойную старость. Дольх ему однажды во время попойки засосов повыше воротничка наставил, смачных таких, лиловых, когда тот уснул на пути к сортиру. Не на спор даже – так, для смеха.
Но вообще цены ему не было, особенно на Восточном фронте. Чутьём обладал просто звериным, все диву давались. Выстроит, бывало, на главной улице очередной деревушки всех жителей в одну шеренгу, пройдётся из конца в конец да пару-тройку придурков в упор и грохнет. Прикажет обыскать их дома – солдаты выходят кто с листовками, кто с оружием. Нет, конечно, бывало, иногда и с пустыми руками возвращались; ну так что ж, у хлеба не без крох, зато острастка.
Это ещё ерунда; однажды Дольх вышел посреди ночи покурить во двор сельсовета, где размещался наш штаб, а вернулся под ручку с поджигателем. У сучонка молоко на губах не обсохло, а туда же; наверняка в штаны навалил, когда ему люгер в затылок упёрся. Ну не тогда, так позже, когда Рихард приковал его цепью в сенях и от души надавал шомполом по шаловливым ручонкам да по ногам заодно. От партизашкиных воплей все, кто в здании расположился, с коек повскакивали. Столпились у выхода в сени, как в балагане, и стояли, смотрели. Да, я тоже. И, знаете, хоть я и фельдшер, а пленный – ребенок совсем, на Квекса из нашего фильма смахивал, жалости к нему не было ни на йоту. Вы когда-нибудь видели выживших после тяжелых ожогов? Вот.
Когда Дольх закончил, конечности мальчишки можно было гнуть во всех направлениях, только что кости из-под кожи не торчали. Товарищей по ячейке он сдал в ходе экзекуции – переводчик был рядом, записал; тут бы, по-правильному, и повесить диверсанта на колодезном журавле соотечественникам в назидание, но это вы Рихарда не знаете. Послав меня за гипсовыми бинтами, он приказал всем остальным убраться в ленинскую комнату и не высовывать носа. Возвращаюсь – он сидит на полу возле партизашки и гладит по льняной башке, по рожице несчастной, а тот уже ни жив ни мертв, изредка только отдернуться пытается. Дольх и говорит: мол, гляньте, Петерс, до чего же славное создание. Ага, отвечаю, чуть не спалил нас к чертям.
- Я б его приручил, - продолжает Рихард, словно меня и не слыша. – Назовем его Квексом, смотрите, как похож. Руки-ноги ему вот этак согните и загипсуйте, чтобы мог потом на четвереньках ходить.
Что ж, делать нечего, раздел я мальца, подмыл ему обосранную задницу и наложил гипс, как велел оберштурмфюрер. Вместе перетащили пациента в занятую Дольхом бывшую комнату председателя, на кровать тощим пузом вверх уложили, Рихард рядом уселся. Открыл банку клубники консервированной, принялся с ложечки поить. Партизашка не капризничал – видать, всю гордость шомполом отбило; обычно-то местные у наших даже прикуривать брезговали. Пил, пил, и вдруг как брызнет изо рта сиропом, мордаху как скривит, и в слёзы. До того, когда его ломали, орал все больше русские проклятия; глаза были дикие от страха, но совершенно сухие.
Дольх его обнял, целовать принялся, ничуть меня не стесняясь. Собирал языком сладкие капли со слезами пополам, успокоительное что-то на ухо нашёптывал, а Квекс только пуще ревел от его приставаний. Я уже понял, что Рихард ему сунет, - он был большой охотник до задниц, наш оберштурмфюрер, все шлюхи жаловались, что он их женским частям ноль внимания уделяет, а вот в жопу долбит безо всякого снисхождения. Ну, думаю, мне тут делать больше нечего. Спрашиваю, можно ли идти, - Дольх кивает, а сам лапу к скромному партизанскому хозяйству тянет, до того ему неймётся. Зрачки широченные, на губах сироп алый блестит, а уж похотью от него так и шибает.
На следующий день вздернули всех, кого выдал Квекс. Ну, кроме его старшей сестры, конечно, - она нам пригодилась для того, чтобы менять пацану подгузник, пока тот не мог сам доползти до отхожего места. Впрочем, Дольх далеко не всегда дожидался, когда ее приведут из подвала. Привязался к мелкому, что да, то да. Избаловал. Возможно, тут в языковом барьере дело, - Квекс был для него вроде как тварь бессловесная, все понимает, но сказать не может. Единственный раз после первой ночи Рихард отлупил своего питомца, когда тот, худо-бедно уяснив для себя смысл некоторых слов, попытался сказать что-то по-немецки. Сапогами, правда, не шомполом, но отделал так, что меня пришлось позвать. Больше попыток заговорить человеческим голосом не повторялось.
Бежать от нас Квекс не пытался – сами судите, кто в его деревне будет рад предателю? Вреда нам от четвероногого бедолаги тоже особо не было. Однако ж поди докажи это инспекции сверху. В общем, до утра избавиться пришлось. Дольх ему лично положил на язык собственную ампулу с цианидом в куске булки. Долго лежал в обнимку с остывающим телом и хлестал шнапс. Даже привсунуть еще успел на прощание, судя по следам.
Запил Рихард после этого инцидента крепко. Новую ампулу я ему от греха не выдавал, а потом, когда полегчало, он и сам не просил. Так без ампулы и попал в советский плен, и с этого момента мне его судьба не известна. Как я понял, вам есть что про него рассказать? Ну давайте, я весь внимание.

@темы: прон, Дольх, БЕЗНОГNМ