02:36 

Дольхство-2

Raufeisen
лжесобак


Дольх, говорите. Рихард. Помню-помню герра скотоложца. Уж простите, но именно так его и звали за глаза, поэтому во имя достоверности оставим в стороне старые счеты… я сказал, оставим в стороне, ёб вашу, рассказывать невозможно! Ты тут самый умный, да, сынок, умнее трибунала? Будь я виновен, тебе бы пришлось искать другого очевидца для своей макулатуры, так-то. А за раскаянием – к Шпееру, к Шпееру.
Итак, Дольх. Вел себя, словно сам черт ему не брат, а все почему? Да потому, что это он у нас был оберштурмфюрер, а в своем Гессен-Нассау – чуть ли не глава отделения Гестапо. Мода была в верхах партии – выезжать на передовую за наградами, пока Аксманну на Восточном фронте руку не оторвало, и фюрер не наложил запрет на подобное геройство. И, да, конечно, у Дольха были связи. Еще какие. С Моисеем нашим белокурым чуть ли не в одной синагоге обрезался… Я образно выражаюсь, придурок.
И везло ему просто неприлично, только мне даже завидно не было. Такая удача нормальным людям и не нужна – одним лишь полоумным вроде Рихарда, чтобы выпутываться из переделок, в которые они своей же милостью и попадают.
Только вот как запил, кончилась его удача. Вышел за околицу пострелять сусликов и попался русским, да не регулярному отряду – те бы сразу грохнули – а какому-то сброду разношерстному из подростков, баб и инвалидов. Собрал я следственную группу для розыска нашей ищейки – как вам такая ирония? Нашли брошенную землянку, где его несколько дней держали живым в собственном дерьме, но куда он делся потом, выяснить так и не удалось. В общем, проебали мы Дольха, надо было как-то оправдаться перед командованием.
Сыщики мои назвали два села, где предположительно могли скрываться те партизаны. Набрали подозреваемых. Кого-то сразу развесили по яблоням в школьном саду за мелкое содействие, а вот теми, кто действительно мог знать что-то важное про похитителей, занялись не на шутку. Дознание вел еще один гестаповец под моим командованием, Ойген Шмидт; он сейчас пастор у нас в Пуллахе – до того, говорит, пристрастился к чужим тайнам со слезами пополам. А тогда его прозвали Раввином.
Разумеется, на прежней службе ему никто так просто по зову души не раскрывался. Надо сказать, работал Шмидт чисто и грамотно – смертей на допросах не было, почти все клиенты даже до виселицы могли дойти самостоятельно. Лишь с одним из арестованных по делу Дольха нашла коса на камень.
Был он приезжий – как сказала сельская почтальонша на перекрестном, месяц назад перебрался из шахтерского городишки неподалеку; да оно и видно было. Местные – вполне себе славяне: русоволосые, мордатые, носы картошкой либо уточкой; иные не так уж сильно от наших крестьян отличаются. А этот словно сошел со штрайхеровской карикатуры, хоть и юный, и, да, весьма красивый этакой грязной, низкой красотой, от которой чешутся кулаки. По паспорту, выяснилось, русский, удивительно даже; звали Макар, дай бог памяти, не то Фролов, не то Федотов. Или Фадеев, а, черт с ним. И уж до чего был ядовит, Эверса, переводчика нашего, в первый же день чуть до слез не довел – тот, бедняга, в перерыве подошел ко мне, губы дрожат, и говорит: ну герр Визе, ну не могу я такие вещи, да в ваш адрес, со стыда ведь сгорю.
Шмидт сперва был само ледяное спокойствие, пытался между делом разъяснить ощетинившемуся клиенту, почему он не прав, поддерживая еврейский режим и противясь арийским освободителям. Потом внезапно – он всегда выходил из себя внезапно – подскочил к подвешенному за руки Макару, сдернул с него заскорузлые портки, в одну руку сгреб конец вместе с волосами, а другой потянул из ножен свой гитлерюгендовский клинок.
- Если ты, - шипит, - так предан мировому еврейству, почему у тебя до сих пор есть вот это? – и поддевает острием его длинную мясистую шкурку. Тот дергается – больно, небось, да и вообще, скажу я вам, холодная сталь, приложенная к самому ценному, деморализует.
- Больше всего на свете, - продолжает Шмидт, - я уважаю в людях последовательность. И считаю, что, если человек – да даже если не совсем человек – по какой-то причине лишен сей добродетели, ее надо прививать усилиями окружающих. Так будешь говорить? – и ведет лезвие вверх, так что кожа натягивается добела, вот-вот прорвется.
В религиозных практиках иудаизма Макар разбирался куда меньше, чем в коммунистической идеологии, потому зассал не на шутку. Обозвал Ойгена пидором, попытался плюнуть в рожу пересохшим ртом, но лишь забрызгал себе подбородок, а у самого уже кровь из хуя сочится, на пол капает. Тут, признаться, мне впервые за весь допрос захотелось отвернуться – от вида иголок под ногтями, и то так не мутит, слишком живо на себе это представляешь.
- Ничего, в процессе надумаешь, - заверил Шмидт и стал медленно этак распускать крайнюю плоть ножом и сдирать ее мелкими неровными лохмотьями. Поскольку клиент молчал – нет, орал, конечно, когда не стало сил терпеть, плакал даже, но по существу ничего не сказал, - мастер наш перевыполнил план и освежевал его хозяйство под самый корень.
- Ты, - говорит, - наверное, надеешься умереть, как мужчина, не выдав товарищей врагу? Но и этого можно тебя лишить. Не умрешь ты мужчиной, - и яйца пушные в горсти взвешивает. - Будешь говорить?
Тот из последних сил бурчит что-то сквозь зубы; Эверс молчит – значит, опять подальше послал. Что ж, Ойген человек слова – покромсал его мудя в лоскуты, вырезал по кускам, для начала, одно яйцо, поднес к лицу на кровавой ладони. Думал зажать нос и скормить, смотрит, а Макар голову повесил, отрубился, не выдержал, значит.
Зато, когда остановили кровь и привели в чувство, как шелковый стал. О похитителях знал, правда, меньше, чем мы рассчитывали, но был опасен сам по себе – матерый подпольщик, чудом ускользнувший после разгрома весьма серьезной банды… мать вашу, вы не можете держать свои мнения при себе? Все, интервью окончено, мне пора на процедуры. Катитесь, я сказал! Доктор!..




@темы: БЕЗНОГNМ, Дольх, прон

URL
   

Manhole

главная